Илья Ильф, Евгений Петров 



   Лентяй


    Ровно  в  девять  часов  утра  небольшая   комната   сектора   планирования 
наполнилась сотрудниками. Прогремел железный футляр, который сняли с  ундервуда 
и поставили на подоконник, захлопали ящики письменных столов,  и  рабочий  день 
начался.
    Последним явился Яков Иванович Дубинин. 
    - Салют! - сказал  он  жизнерадостно.  -  Здравствуйте,  Федор  Николаевич, 
здравствуйте, Людмила Филипповна. Остальным - общий привет. 
    Но, повернувшись к своему столу и увидев на нем большую кучу деловых папок, 
он сразу увял. 
    Некоторое  время  он  сидел,  тупо  глядя  на  бумаги,  потом  встрепенулся 
и развернул "Правду". 
    - Ого! - сказал он минут через десять. - Немцы-то, а? "Эр нувель" пишет... 
    Сектор безмолвствовал. 
    Дубинин, конечно, понимал, что надо бы заняться планированием, но  какая-то 
неодолимая сила заставила  его  перевернуть  страницу  и  углубиться  в  чтение 
большой медицинской статьи. 
    - Товарищи, - внезапно воскликнул он, высоко подымая  брови,  -  вы  только
смотрите, что делается! Вы читали сегодняшнюю "Правду"? 
    Трудолюбивые сотрудники подняли  на  него  затуманенные  глаза,  а  Людмила 
Филипповна на минуту даже перестала печатать. 
    - Можно будет рожать без боли! Здорово, а? 
    Он так взволновался, как будто бы сам неоднократно рожал  и  испытывал  при 
этом ужасные страдания. 
    Машинка снова застучала,  а  Яков  Иванович  принялся  читать  дальше.   Он 
добросовестно прочитывал  все  по  порядку,  не  пропуская  ни  одного  столбца 
и бормоча: 
    - А сев ничего. Сеют, сеют, засевают. Что-то в этом году в грязь  не  сеют? 
А может, сеют, но не пишут? Ну-с, пойдем дальше.  Ого!  Опять  хулиганы!  Я  бы 
с ними не стеснялся, честное слово! Профессор Пикар приехал  в  Варшаву.  Я  бы 
лично никогда не  полетел  в  стратосферу.  Хоть  вы  меня  озолотите...  Ну-с, 
в Большом театре сегодня "Садко", билеты со штампом "Град Китеж"  действительны 
на двадцать восьмое. Дальше что? Концерт Беаты Малкин... Вечер сатиры  и  юмора 
при участии лучших  сил...  Партколлегия  вызывает  в  комнату  № 598  товарища 
Никитина... Так, так... Телефоны редакции... Уполномоченный Главлита 22624... 
    Дубинин озабоченно посмотрел на часы: было всего только одиннадцать. 
    - Да, а "Известия" где? - деловито закричал он.  -  Дайте  мне  "Известия". 
Федор Николаевич, где "Известия"?  Вечно  эта  проклятая  курьерша  куда-то  их 
засовывает. 
    - Сегодня "Известий" нет, - сухо ответил Федор Николаевич. 
    - Как нет? 
    - После выходного "Известий" никогда не бывает. 
    Яков Иванович даже изменился в лице, когда понял, что читать больше нечего. 
В тоске он захрустел пальцами и  четверть  часа  сидел,  не  будучи   в   силах 
пошевелиться. Потом собрался с духом и стал  изготовлять  картонный  переплетик 
для своего паспорта. Он долго и старательно  что-то  резал,  клеил  и,  высунув 
язык, выводил надпись: "Я. И. Дубинин". 
    К часу дня грандиозный труд  был  закончен.  Приближалась  роковая  минута, 
когда придется все-таки заняться планированием.  Яков  Иванович  отвернулся  от 
письменного стола брезгливо,  как  кот,  которому  пьяный  шутник  сует  в  нос 
дымящуюся папиросу. Он даже фыркнул от отвращения. 
    За окном шумели голые весенние ветки. 
    - Сегодня солнечно, но ветрено,  -  сообщил  Яков  Иванович,  набиваясь  на 
разговор. 
    - Не мешайте работать, - ответила Людмила Филипповна. 
    - Я, кажется, всем здесь мешаю, - обидчиво сказал Дубинин. - Что ж, я  могу 
уйти. 
    И он ушел в  уборную,  где  сидел  сорок  минут,  думая  о  нетоварищеском, 
нечутком отношении к нему сотрудников сектора планирования, о профессоре Пикаре 
и о том, что билеты на "Град Китеж" действительны на двадцать восьмое. 
    "Вот черт, - думал он, - ходят же люди по театрам. Времени  у  них  сколько
угодно, вот они и шляются".
    В свой сектор Дубинин вернулся томный, обиженный. 
    - К вам посетитель приходил, - сказала Людмила Филипповна.  -  Относительно 
запланирования стеклянной тары. Он ждет в коридоре. 
    - Знаю без вас, - сурово сказал Яков Иванович. - Сейчас я с ним все вырешу. 
Уж, извините за выражение, человеку в уборную сходить нельзя. 
    Но в эту минуту его позвали к начальнику. 
    - Слушайте, товарищ Дубинин, - сердито сказал начальник. - Оказывается,  вы 
сегодня опять опоздали на десять минут к началу служебных занятий.  Это  что  ж 
получается? Не планирование, а фланирование. Вы  понимаете,  что  такое  десять 
минут, украденные у государства? Я вынужден объявить  вам  выговор  в  приказе. 
Я вас не задерживаю больше, товарищ Дубинин. Можете идти. 
    "Не задерживаю", - горько думал Яков Иванович, медленно идя по  коридору. -
"Фланирование"! Скажите пожалуйста, какой юморист.  Тут  работаешь  как  зверь, 
а он... бюрократ паршивый! Городовой в пиджаке!" 
    - Нет, я этого  так  не  оставлю,  -  кричал  он  в  отделе,  заглушая  шум 
машинки. - Да, я опоздал  на  десять  минут.  Действительно,  на  десять  минут 
я опоздал. Ну и что? Разве это дает  ему  право  обращаться  со  мной,  как  со 
скотом? "Я вас не задерживаю!.." Еще бы он меня задержал, нахал. "Можете идти!" 
Что это за тон? Да, и пойду! И буду жаловаться!
    Он хватал сотрудников за руки, садился на их  столы  и  беспрерывно  курил. 
Потом сел на свое место и принялся сочинять объяснительную записку. 
    "Объяснительная записка", - вывел он посредине листа. 
    Он сбегал в соседний сектор, принес оттуда  красных  чернил  и  провел  под 
фиолетовым заглавием красивую красную черту. 
    - Товарищ Дубинин, - сказал тихий Федор Николаевич, - готовы у вас плановые
наметки по Южному заводу? 
    - Не мешайте  работать! - заревел  Яков  Иванович.  -  Человека  оскорбили, 
втоптали в грязь! Что ж, ему уже и оправдаться  нельзя,  у  него  уже  отнимают 
последнее право, право апелляций? 
    Федор Николаевич испуганно нагнул голову и притаился за своим столом. 
    - Я им покажу!  -  ворчал  Дубинин,  приступая  к  созданию  объяснительной 
записки. 
    "25-го сего месяца я был  вызван  в  кабинет  товарища  Пытлясинского,  где 
подвергся неслыханному..." 
    Он писал с громадным жаром, разбрызгивая чернила по столу. Он  указывал  на 
свои  заслуги  в  области  планирования.  Да,   именно   планирования,   а   не 
фланирования.
    "Конечно, острить может  всякий,  но  обратимся   к   непреложным   фактам. 
Инкриминируемое мне опоздание на десять минут, вызванное трамвайной пробкой  на 
площади имени Свердлова..." 
    - Пришел товарищ  Дубинин?  -  раздался  голос.  -  Я,  собственно  говоря, 
поджидаю его уже два часа. 
    - Что? - сказал Дубинин, обратив к посетителю страдающий взгляд. 
    - Я, товарищ, по поводу стеклянной тары. 
    - Вы что, слепой? - сказал Яков Иванович гнетущим шепотом. - Не видите, что 
человек занят? Я пишу важнейшую  докладную  записку,  а  вы  претесь  со  своей 
стеклянной тарой. Нет у людей совести и чувства меры, нет, честное слово, нет! 
    Он отвернулся от посетителя и продолжал писать: 
    "Десятиминутное опоздание, вызванное, как я уже докладывал,  образовавшейся 
на площади имени Свердлова пробкой, не могло по существу явиться сколько-нибудь 
уважительной причиной для хулиганского  выступления  тов. Пытлясинского  и  иже 
с ним..." 
    В половине пятого Дубинин поднялся из-за стола. 
    - Так и есть, - сказал он. - Полчаса  лишних  просидел  в  этом  проклятом, 
высасывающем всю кровь учреждении. Работаешь как  дикий  зверь,  и  никто  тебе 
спасибо не скажет. 
    Объяснительную записку он решил дописать и окончательно отредактировать  на 
другой день.

    1935